Открыть полную версию сайта

Проект «Интервью»

Василий Вдовин: «У писателей и поэтов меньше инструментов для профанации, чем у художников. Там либо ты дурак, либо обманываешь»

Василий Вдовин: «У писателей и поэтов меньше инструментов для профанации, чем у художников. Там либо ты дурак, либо обманываешь»

Василий Вдовин — живописец, график, дизайнер, фотограф. Член Московского союза художников, член Творческого Союза Художников России. Его работы находятся в музеях Санкт-Петербурга, Глазго, Лос-Анжелеса. Был арт-директором телекомпании «ТВ-Центр», Издательского Дома «Пушкинская площадь». Сборник стихов Василия Вдовина вышел в 2011 году.

Василий – один из первых моих заказчиков, когда еще не было никакого издательства, никакого «Человека слова» и даже «Редактора и корректора» (это наше первое название). Тогда я дала о своих услугах первое робкое объявление в интернете… И откликнулся он, Василий Вдовин. Я, конечно, не знала ни об основной его профессии, ни о том, что он работал в издательстве.  Мы встретились у метро, он привез распечатки стихов, а я, не веря, что все это вправду, понеслась домой и сидела два вечера)))

Любовь Бросалина: Василий, встретила меня на пороге твоей мастерской прекрасная дама с янтарными глазами. Прыгнула мне на колени, повертелась, потом куснула и ушла. С характером женщина…

Василий Вдовин: Это единственная девушка, которая мне не изменяет, — моя кошка Серафима, Сима. Она, конечно, хотела бы изменить, она плачет, но живет здесь одна.

Судьба у моей Симы удивительная. Видно, что кошка породистая: окрас серый ровный, форма тела изумительная, мордочка треугольником. На египетскую похожа.  А попала она ко мне в мастерскую совершенно некоролевскими путями.

ЛБ: Она живет в мастерской постоянно? Ты не забираешь ее домой?

ВВ: Ее дом здесь. Эту мастерскую на Новослободской я получил уже около 10 лет назад взамен потерянной на Пречистенке. Тогда были глухие лужковские времена, вернее, их окончание. Мастерские в Москве лихо отнимали, делили... Слава богу,  дали эту взамен. Но дом очень старый, ему уже 170 лет. Перекрытия здесь метровые, звукоизоляция в виде опилок и земли. Я под крышей, но внизу рестораны и кафе. Конечно, тут давно живут крысы, хоть их и травят периодически.

До меня это помещение было заброшенным, а как только здесь появились крошки на столе, еда в холодильнике, жилые запахи - пришли сюда и крысы. И это были серьезные животные: большого размера, бегали целыми семьями.

Я видел некоторых художников, пишущих картины чуть ли не в тройке с бабочкой. Но я художник в рубище, в фартуке, испачканный краской. 

Я сначала купил себе пневматический пистолет, пытался их убивать. Парочку даже пристрелил. Но они не сразу погибли, а ушли и сдохли где-то неподалеку. И стали в мастерской появляться тысячи мух. Это был треш! Здесь было место не для искусства, а для фильма ужасов. Потом я купил клей специальный. Берешь доску тяжелую полуметровую, намазываешь клеем и бросаешь кусок тухлого мяса, чтобы быстрее поймалась. Но мучения крысы, приклеенной к доске, меня, нормального человека и не садиста, тоже не устроили. Потому что однажды крыса настолько усердно пыталась вырваться, что наполовину вылезла из шкуры. Это было ужасно.

И тогда люди посоветовали мне верный способ – завести кошку. Но не каждая кошка пойдет на здоровую крысу. Некоторые кошки боятся, некоторые вообще не реагируют. И я не знал, где искать подходящую, и все как-то тянул с выбором. Но тут произошел очередной конфуз с крысой.

Однажды сюда, в мастерскую, пришли заказчики: мой сосед по этому дому (я делал ему проект дизайна загородного помещения), модный такой мужик, и с ним такая же модная красивая женщина. Видимо, для украшения его визита к модному художнику-дизайнеру. И вот пришел этот человек, я расставил для него планшеты: вот конструкция, вот внешний вид, материалы, интерьеры… И когда я вдохновенно показывал ему эту презентацию под бутылку дорогого шампанского, откуда-то вдруг вышла не спеша гигантская хромая крыса (видимо, я ее подранил, а она выжила). Вышла прямо на середину комнаты.

Наступила немая сцена — эту крысу мы увидели все. Я знаю, что женщины вообще бешено боятся крыс. Моя мать, помню, один раз увидела мышь и на стол запрыгнула. Жена тоже. И эта дама дико испугалась. Она была на грани обморока, ей было реально плохо, она просто замерла, не сумев выразить свои эмоции криком. И мы замерли. Здоровенная тварь прохромала между нами, зашла в мойку и ушла к себе в нору. Минут пять мы просто молчали. Потом заказчик сказал, что им, кажется, лучше пойти прогуляться. Полгода потом я его не видел, а через год кое-как сдал заказ. Когда крыса сорвала мое коммерческое предприятие, я стал искать кошку.

Сначала я взял кошку у друзей, живущих в подвале, и та кошка мне месяца два служила верой и правдой, хотя и была дикаркой и даже не давалась мне в руки. Но потом друзья стали забирать ее, потому что у них снова появились крысы. И я отдал. Кошек, я считаю, вообще нельзя никуда перевозить, они любят свое жилье. В общем, спустя какое-то время, мои крысы вернулись. Я даже думал бросить мастерскую. И вместе с тем все приглядывался к диким кошкам на даче в Серпухове — приживутся они или нет. Дикие же особенные.

И вот один мой рабочий как-то увидел под кустом котенка. Тот сидел отдельно от всех, никого не боялся, никакая кошка его не охраняла. Когда мне привезли это чудо, я дал ей молока и она сразу пошла в самодельный лоточек. Как в лесу оказалась эта совершенно непонятная кошка, не знаю. Но по окрасу, размеру и форме очевидно, что она породистая. Я подумал, что это русская голубая или шартрез. Но у русской голубой зеленые глаза с рождения. А у моей янтарные. Шартрез — кошка, правда, более коренастая, но зато она крысолов. Эту породу ценили в монастырях Франции: «она прекрасна в ловле крыс, у нее вкусное мясо и отличная шерсть». Кошек в этих монастырях ели, и они еще были шубками. Я решил, что Серафима и есть шартрез. Но одна моя знакомая предположила, что она похожа на редкую и дорогую породу корат. Я глянул в интернете — один в один по описанию. Этих кошек ни с кем нельзя скрещивать, их считают священными в Малайзии и дарят только молодоженам. По форме они маленькие, очень поздно взрослеют и они хорошие крысоловы. Вот и моя Сима только через 4 года стала просить кота, а с крысами борется с детства.

Палитры — это кухня художника, они иногда лучше, чем картины, получаются.  Потому иногда не стоит перетирать краски на палитре. Это касается и стихосложения. Надо умудриться поймать зарождение мысли и успеть сделать мазок, не перетирая эту мысль в строку, где уже смысл, обороты, правописание. 

В возрасте 3-4 месяцев я ее привез в мастерскую. Сима, говорю, извини, я тебя пускаю здесь ночью гулять. И сам остался тут же спать на диване. Ночью меня разбудил детский визг. Такое было ощущение, будто убивают ребенка. Я вскочил, зажег свет. Моя кошка стоит подранная, после схватки с крысой. Само собой, крысу она не убила, поскольку была очень маленькой, но крысы животные очень умные: если другое животное слабое, они выгоняют его, а если пришла хозяйка, то у них команда простая — уходим. И буквально за 3-4 дня у меня пропали скрипы, ночные почесывания и похрюкивания.

Она моя муза и самая верная моя девушка. Моя Серафима. Кошка, которая свалилась на меня с небес.

ЛБ: Ты много времени проводишь в мастерской?

ВВ: Летом стал меньше. Потому что перебираюсь на дачу. Сначала отец был пожилой, я все время проводил там с ним, потом отец умер и дача совсем опустела. А дача большая, там дом приличный по размеру, мастерская есть. И я перевез свою работу туда. Там писал, рисовал, работал. Кошку навещал раз в неделю. А сейчас, к зиме, перебираюсь обратно. Зимой надо быть постоянно: мастерскую нужно оберегать, работать, рисовать и стихи писать. Нужно заниматься творчеством, коли ты вырос художником. Дома же невозможно настроиться на лирический лад!

Я могу дома написать какое-то четверостишие, пока сижу в интернете, или реплику в переписке напечатать в форме стиха. А рисовать дома невозможно. Потому что место рабочее необходимо. Я человек творческого бардака, за что меня активно осуждает моя супруга. Я очень уважаю ее мнение, но знаю, что я такой не один. Одно время я дружил с писателем, актером, режиссером Василием Ливановым. Так вот, в его кабинете годами никто не убирается. Его жена Лена говорит: «Вася у тебя в кабинете полный бардак». А он отвечает: «Не трогай ничего». Потому что знает, где что лежит. Я в этом смысле не понимаю перфекционистов, у которых все по полочкам лежит. Как вообще мыслям разгуляться? У меня в мастерской творческий бардак, но это не означает, что я не могу собраться. Именно тут я могу собраться для творчества, когда у меня там что-то лежит, здесь, то я что-то выкинул, то опять поставил. А дома я себе этого позволить не могу. Все-таки искусство живописца или графика — это краски материалы, грязь, тряпки. Да, я видел некоторых художников, пишущих картины чуть ли не в тройке с бабочкой. Эту манеру живописи пропагандировал Илья Глазунов. Он хотел, чтобы художники писали в бабочке, как артисты на сцене. Но я художник в рубище, в фартуке, испачканный краской.

ЛБ: Красок у тебя, я смотрю, действительно немало.

ВВ: Мне нужно, чтобы у меня было много материалов. Еще когда я учился в училище в Днепропетровске, я мечтал, чтобы у меня было много кистей. Жили мы бедно, да и кто в те времена, в 60-70-е, жил богато? И кисти колонковые, чтобы писать красками, всегда были проблемой. Их было непросто купить, и они были дорогими. И поэтому сейчас у меня сотни кистей, десятки новых. У меня целые коробки с кистями. Я получаю реальное наслаждение, когда вижу кисти в большом количестве.

Когда я еду писать этюды на пленер, я беру с собой специальный кожаный футляр, где у меня десятки разных кистей. Он огромный такой, длиной сантиметров сорок. А реально я пользуюсь двумя кисточками: маленькой и большой (смеется). Но я получаю удовольствие, зная, что у меня есть выбор. Когда человек любит есть, но ему нельзя, он ставит перед собой кучу блюд, а съедает один кусочек того, что ему позволено. Зачем ставит? Чтобы получить удовольствие от созерцания.

Всезнайка не сможет заниматься творчеством. Голова у него — забитый шкаф, попробуй открыть все полки. А творчество — это когда в шкафу есть пустое место.

Используется, как правило, одна коробочка, две кисточки и пачка бумаги. Остальное может не понадобиться никогда. У меня около 30 засохших палитр на даче. Я даже думаю сделать выставку. Ведь палитры — это кухня художника, они иногда лучше, чем картины, получаются. Бывает, что красивый след от движения кисти остается на них, а на холст попадает уже грязь. Потому иногда не стоит перетирать краски на палитре. Это касается и стихосложения. Надо умудриться поймать зарождение мысли и успеть сделать мазок, не перетирая эту мысль в строку, где уже смысл, обороты, правописание. Успеть поймать образ, который пока не сложился в правильную форму. Так писал Платонов Андрей. Судя по тому, что он непонятно как создавал образы, он сумел выработать манеру, когда саму фабулу мысли выкладывал странным образом через нормальное литературное произведение. У него же очень странные обороты речи и сочетания слов.

ЛБ: Кто-то считает стиль Платонова тяжелым.

ВВ: Я думаю, он еще не раскрыт как драматург для кино. По Платонову снят только один фильм Сакурова «Река Потудань». Я не очень понимаю этого режиссера с его мрачной тягомотиной, любовью к опрелостям, кишкам и трупным пятнам, но его дипломная работа по Платонову — очень хорошая вещь. И я считаю, что по Платонову еще просто не сняли хорошего кино.

ЛБ: Долго ли ты шел к признанию как художник? И что для этого требуется, кроме таланта?

ВВ: Году в 1991-м, когда у меня сын родился, я стал рисовать что-то более или менее интересное. Как вообще понять, что человек стал художником? Можно что-то рисовать, иметь соответствующее образование, но не быть мастером.  Вот я в возрасте 30-33 лет почувствовал, что готов бороться за свои работы, что их уже можно кому-то показывать. У меня к тому времени было около сорока картин, нарисованных пастелью в очень интересной манере.

Гуляли как-то мимо моей мастерской на Самотеке, на Садовом кольце, англичане и зашли случайно ко мне в гости. Посмотрели мои работы и… пригласили меня на выставку в Лондоне: через три недели на месяц нужно было 100 работ. Вот так сразу! Им нужно было заполнить три зала целиком. А у меня было всего тридцать с чем-то… Так и не вышел Лондон.

Когда я после этого общался с опытными мастерами, они так и говорили: «Вася, ты должен иметь 100 шедевров и 1000 работ. Тогда ты можешь отправляться в успешное плавание. А чтобы плавать с одним холстом, надо быть Леонардо да Винчи. Или Ивановым, который 20 лет писал одну работу «Явление Христа народу». Но такая судьба — большая редкость».

Еще стараюсь впитывать мастерство признанных гениев.  Свои заграничные пленеры я совмещаю с образовательной программой. В Венеции обязательно иду в Академию (Галерея (Музей) Академии — художественный музей, в котором хранится самая большая коллекция венецианской живописи XIV—XVIII веков. — Прим. ЛМБ), там все Возрождение от раннего до позднего, и в Палаццо Дукале (Дворец дожей на главной площади Венеции Сан-Марко. — Прим. ЛМБ). Там вся европейская культура — начало и ее совершенные итоги. Вы не увидите Карпаччо нигде больше. У него работы метров по пятнадцать, а прописаны все мельчайшие детали – до бриллианта на шее у женщины, которая сама ростом в три натуры.

Как-то себе по-холостяцки картошку сварил, и она меня вдохновила. И хотя у меня дома были только старые краски и небольшой холстик, в этой работе есть некая свежесть восприятия чего-то будущего. Я-то понимал, почему для меня были тени прозрачные: квартира есть, все будет хорошо, не дрейфь. 

Мы сейчас живем в эпоху рынка, и художник должен соответствовать задачам рынка.  Он должен понимать: люди на выставке захотят пролистать сто работ, и все сто должны быть хорошего качества. Художник должен быть всегда в творческом напряжении, каждый день работать, но  и не вдаваться в графоманство. Если ты будешь мазать левой лапой, то люди будут листать эти работы и поймут, что все это халтура.

ЛБ: А если о писателях судить с точки зрения рынка? Писатель ведь тоже товар выдает, ему, получается, тоже надо тысячу произведений создать, чтобы состояться?

ВВ: Это немножко разные вещи. Потому что картину считываешь сразу, а роман — нужно сесть и прочитать, потратить две недели. Потому берутся за романы либо дураки, либо люди профессиональные. По этой же причине сравнивать количество работ у художника и у писателя некорректно. Стихов — да, должно быть много. Но, опять же, у писателей и поэтов гораздо меньше инструментов для профанации, чем у художников. У нас существуют тысячи «-измов», а все «-измы» литературные родились и умерли во времена Маяковского. Вот он написал:

Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог бег.
Сердце наш барабан.

 — это футуризм. Он прозвучал. И — выродился. В то время люди баловались формами, неологизмами, ритмами, но ломали русский язык не очень долго, вернулись к каноническому. Никто не стал говорить языком футуристов. А потом тот же Маяковский написал: «Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана». Прозвучало. И не выродилось. Литература воспринимается та, которая читается нормально. Так что у писателей для профанации меньше поляна. Начнешь писать как попало — тебя заплюют: ты либо дурак, либо обманываешь.  А в изобразительном искусстве этого много было всегда. Ташизмы, фавизмы… Их гораздо труднее оценить. И талант художника от этого оценить довольно сложно.

ЛБ: Как тогда понять, мастер писал картину или нет?

ВВ: Для меня, например, Пикассо — ноль без палочки, а Дали — гений. Пикассо и сам в конце жизни признался: сожалею, что посвятил свою жизнь манипуляциям. Я не так давно был в Марбелье, в первом музее Пикассо, с группой своих друзей-учеников. На входе — работа Пикассо: лежит женщина, восемь сисек, восемь писек, все они в разных местах. Одна на заднице, одна на лбу. Спрашивается, нравится вам эта картина? Автор и сам потом признался: был запрос эпатировать публику. А Дали делал свои текущие органы совсем по-другому. Образы сюрреализма — это образы меняющегося мира, эстетики новых угроз. Он не просто взял и манерно грубо превратил бабу в кусок мяса. Его работы выписаны с мастерством средневекового живописца. Отвечаю своей седой головой.

Я недавно побывал в Испании, в замке Галы в Пуболе, и убедился: Дали — мастер светотени, тонкости, миниатюризма. У него есть работы со спичечный коробок. Я надевал все свои боевые очки, и видел, что на картине изображен мальчик высотой примерно 7 миллиметров, перед ним стоит чудовище (это его знаменитые стекающие органы), позади  — гора. Мальчик — морячок с бескозыркой на голове и с плеткой в руках. Это великое мастерство даже в понимании миниатюризма. Еще у Дали есть работа «Корзинка с хлебом». Там написана плетеная корзинка, а в ней лежит краюха хлеба обломанная. И каждый прутик в корзинке прописан. Под этой работой стоит настоящая позолоченная пара. Почему Дали отлил хлеб и корзинку из золота? Он сказал зрителю: «Мастерство — золото. Напиши этот натюрморт, как я написал, и ты уже мастер. А сюр – это мои игры с современным атомным миром».

Дали, может, где-то злой, но гений, а Пикассо превратил работу в халтуру. Проще эффектно мазнуть, бабе сиську оторвать, на лоб приклеить... А Дали создавал образы, страшные, непонятные. Хотя и тот и другой были богаты и востребованы.

ЛБ: В какой момент ты, состоявшийся художник, вдруг начал писать стихи?

ВВ: Поэзия — это, конечно, не самое главное средство самовыражения для меня. Но периодами возникает потребность оформить образы в слова.

Когда-то мне случилось написать около двухсот стихотворений подряд. За год-полтора. И я понимал, что это уже не детские игрушки.

В детстве я тоже, бывало, писал стихи. Например, когда оканчивал восьмилетку,  написал в стихах выпускное сочинение на 20 страницах. Про родной город, в котором тогда жил. Нормальным таким пушкинским ямбом, с ладными рифмами. Получил пятерку. Однажды даже отправил свое произведение в какую-то газету. Мне было лет 12-14, и я написал пафосный патриотический стих о войне Китая с Вьетнамом. Мне эта тема была интересна как пионеру-комсомольцу. Я же был из семьи репрессированных, поэтому прилежно учился и хотел быть хорошим человеком. Из газеты я получил подробный ответ, что, мол, мы одобряем ваши патриотические чувства, но почитайте стихи Симонова, Фадеева.

Затем в армии я написал парочку армейских стишков.

Когда  после армии поступил учиться в Строгановку… Это уже была московская школа, и там были собраны люди просвещенные — не провинциалы, из хороших семей, все они разбирались в поэзии. Помню первый курс: Москва, застой капитальный, 80-й год, Олимпиада, тогда была эстетика своеобразная… Запах перемен. Нам было по 20-25 лет, у нас была веселая компания театрально-художественная, и мы играли в четверостишия.

Я тогда стал внимательнее относиться к этим знакам препинания. А то бывает, авторы ставят восклицания и кавычки, чтобы глубокомыслие было в строке. Хотя на самом деле смысл создается не троеточиями, а образами стихотворения. 

ЛБ: А прозу ты не пробовал писать?

ВВ: Пробовал. Когда я работал главным художником, арт-директором Издательского Дома «Пушкинская площадь», я написал парочку хороших текстов. Я проникся атмосферой издания. У меня и до того были предпосылки к текстам, но тут я видел, что все бурлит, издаются рассказы, эссе, очерки, журналистские статьи, новости, аналитика. И я написал один журналистский материал, который очень красиво прозвучал, и один рассказ, списанный с натуры.

Рассказ вышел ужасно занимательный. Когда-то во дворе с моей машины попытались украсть новые колеса на дисках. Это было в самом начале зимы. Я услышал гудки машины и сначала не понял, в чем дело. Выглянул на улицу, но из окна первого этажа ничего не было видно. Я подумал, что, наверное, бандиты хотят мою машину угнать. И прямо в трусах натягиваю на себя сапоги и представляю: сейчас как выскочу на улицу, возьму в руки лом и как начну всех валить! Вместо лома я беру лопатку-снегоруб, выбегаю с ней наперевес, как в кино. А вокруг машины сидят четыре здоровенных лба-кавказца и крутят мои колеса. И я бегу в трусах с лопаткой и кричу, только уже не «Берегитесь, гады!», а «Ура-а!». Эти ребята, как кузнечики, скакнули через двухметровый забор. Появилась милиция с автоматами. История была очень странная. Начали искать мои колеса — в кустах, в мусорке... В итоге нашли брошенную машину без номеров, вскрыли, и колеса мои там оказались. Машина принадлежала какому-то арбатскому пацану, он сказал, что ее только что угнали. Понятно было, что тот пацан в банде. Я к нему подошел и говорю: «Понимаю, что ты не признаешься, но этот двор для вас закрыт, а то переубиваю всех лопатой». Больше они действительно у нас не появлялись. Вот про все это я написал, с юмором. Получилось 4 полосы.

Второй случай – первоапрельский.  Я увидел по телевизору, что умер старейший педагог Курского художественного училища. Случайно узнал, что у этого преподавателя некогда учился сам Малевич. Жил он в ту пору у своего товарища, сына богатого купца-еврея, который коллекционировал неплохие картины. И поскольку Малевич до того учился в Киеве на копииста, ходили слухи, что они несколько раз копировали работы хорошего качества из коллекции и продавали, а деньги спускали на девиц и гулянки. Малевич любил девок и выпить, кто в этом возрасте не любит такие удовольствия.

И я придумал тему, что Малевич, лихой парень, затеял с товарищем скопировать работу Брейгеля. Купцы же ездили по всему миру – отчего бы и не быть у них картине Брейгеля? Выбор пал именно на этого художника из-за другой вскользь услышанной истории – про то, как из художественного музея Ветлуги, что под Нижним Новгородом, пропала как-то картина именно этого живописца, и случилось это в аккурат после того, как приезжий специалист установил авторство. По поводу находки в музее толклось слишком много людей, в том числе чины КГБ-шные… вот кто-то и приделал картине ноги, что в те времена совсем не было редкостью.  Две истории сложились в моей голове, и  я придумал историю: Малевич с приятелем, увидев картину Брейгеля, решили ее двигануть. Малевич сделал копию, ребята повесили ее в особняке папаши в Курске, а чтобы довезти оригинал в поезде до Москвы, его сверху покрасили гуашью. Гуашь смывается легко, не вредит никаким образом. Приехал Малевич в общагу, а там как раз была первая авангардная выставка! Ребята его окружили, увидели непонятный черный квадрат и восхитились: «Это же бомба! Фантастика! Совсем новый ход в искусстве! Черный квадрат!! Все отрицается, все рушится. Это же манифест современного искусства!» Так и пошла слава.

Байка была написана как хохма на 1 апреля, но материал вышел большой, на целую полосу, я раскопал имена учителей, друзей, других художников – всё было настоящее! Потом редакцию год бомбили письмами изумленные читатели.  Почти никто не понял, что это шутка.

Но в основном я пишу стихи. Стараюсь писать сразу набело. Я свои тексты потому и набираю на компьютере, ушел от работы с бумагой. В один момент понял, что мне удобнее набирать текст, потому что перед экраном я собираюсь, как собираются перед прыжком с парашютом. А когда пишу на бумаге, могу перечеркнуть что-то написанное, сделать небрежно по мысли. Это все романтично, но даже в текстах знаменитых поэтов много почеркушек, рисунков, дополнений, это некая эскизная работа, не в ноль идет. И когда я пишу на компьютере, я стараюсь делать сразу готовую вещь. Если вижу, что набираю не то, я тут же строку снимаю и либо бросаю это дело, если идея ко мне не приходит, либо исправляю.

У писателей для профанации меньше поляна. Начнешь писать как попало — тебя заплюют: ты либо дурак, либо обманываешь.

ЛБ: Помню наши беседы и споры о пунктуации, когда я в 2011 году вычитывала твою книгу!

ВВ: И я помню, как грузил свои тексты. Строка… Троеточие… Троеточие… Строка...  Так я отмечал места, где должен задуматься человек. Я тогда стал внимательнее относиться к этим знакам препинания. А то бывает, авторы ставят восклицания и кавычки, чтобы глубокомыслие было в строке. Хотя на самом деле смысл создается не троеточиями, а образами стихотворения. В этом отношении мы, современные авторы, отличаемся в худшую сторону от поэтов прошлого. Они учили латынь, историю, они использовали образы, зная их истинный смысл. А мы не знаем значений многих слов, поэтому приходится брать справочники, чтобы понять стихи, например, Ломоносова. 

ЛБ: Раньше и вода была мокрее…

ВВ: Не мокрее. Просто образование стало поверхностным и очень широким. Чтобы слово, которое ты поймал, понять, нужно нырнуть в интернет хотя бы на десять строк вниз, добраться до истоков. Вот я открыл своего любимого Маяковского. «Левый марш»: 

Там
за горами го́ря
солнечный край непочатый.
За голод,
за мора море
шаг миллионный печатай!
Пусть бандой окружат на́нятой,
стальной изливаются ле́евой, —
России не быть под Антантой.
Левой!
Левой!
Левой!

Что это за слово «леевой»? Я его не понимаю. Его придумал автор, оно не стало нормой, но оно зафиксировано в словарях.  Образовано от слова «лить». Это очень хитрый пример, но такие встречаются. И наше поверхностное образование превращает стихотворения в сумбур. Авторы вводят в заблуждение людей своей компетентностью. Благо, есть интернет, могучая штука.

Нужно что-то одно знать глубоко, но пытаться знать все не нужно. Идея восхваления всезнаек сейчас неактуальна. Всезнайка не сможет заниматься творчеством. Голова у него — забитый шкаф, попробуй открыть все полки. А творчество — это когда в шкафу есть пустое место.

ЛБ: Из твоего шкафа появился целый сборник стихов. Ты сделал книгу. Зачем она тебе?

ВВ: Мне было уже довольно много лет. За 50. Понимаешь, не все люди доживают до 50 лет, даже те, кто много всего успевает сделать.  Я, к тому же, написал в то время около двухсот произведений, многие из которых были очень нетипичные для меня.

Топор примеря не спеша,
Палач смеялся: «В ребрах, что ль, твоя душа?
Вот разрублю — проверю.
Ответил пленник, чуть дыша:
«Я не страшусь, я верю».

 

Это христианская тема. Про пытку христианина, у которого искали душу. Я помню, один врач известный искал, где у людей душа. Он разрезал человека и искал — в сердце, в легких, в мозге какой-нибудь нарост.

Или вот еще один стих из этой же короткой серии:

Пилат спросил сурово у Христа:
«Скажи мне, что есть истина, мудрец?
Ответь мне, если цель твоя чиста.
Или безумец ты и лжец?
И будет страшен твой конец.
Но правду молвили разбитые уста.
Так уготован был спасителю венец».

Эта вещь написана под впечатлением от знаменитой работы Николая Ге «„Что есть истина?“ Христос и Пилат». По мне, это самый потрясающий художник с точки зрения христианского цикла. Он написал удивительную картину о казни Христа.

Это стихотворение никому особенно не прочитаешь. Кому-то оно будет неинтересно, в те, кто в этом разбирается, скажем, священники, скажут, что я влез не туда.

Поэтому эти стихи стали частью книжки. И они могут быть иногда озвучены, при случае.

Тут же в сборнике и близкие моему сердцу. Это не любовная лирика, манкая, теплая, чувственная, оно никого не дразнит, но мне оно очень дорого: 

Картошки три и старая клеенка
Вот прозаический сюжет
Но ты внимательней смотри:
Осенний свет струится тонко
И упоительная лень
Переполняет новый день.
Лежит коричневый картофель
Не как попало, набекрень —
Один в анфас, другие в профиль.
От них сиреневая тень,
А сами белые внутри.
Сотри случайные черты, и ты увидишь…
Ну, ладно, все ж картошки три.

Вон она там, висит, эта работа. Я ее написал после Строгановки, когда уехал по направлению в какой-то захолустный город.  Я же попал в Москву очень сложным образом. У меня на 5 курсе была невеста, мы с ней уже решили объединиться, но я окончил институт и решил поехать по распределению. Мне было 26-27 лет, а ей 19. Я ей пообещал вернуться в Москву, обзавестись собственным жильем и тогда уже жить вместе, потому что традиционная фишка «поджениться на москвичке с квартирой» не про меня. Итак, я уехал и остался один, писал ей письма. Со временем я получил квартиру как молодой специалист, и работу эту написал в той квартире. Как-то себе по-холостяцки картошку сварил, и она меня вдохновила. И хотя у меня дома были только старые краски и небольшой холстик, в этой работе есть некая свежесть восприятия чего-то будущего. Я-то понимал, почему для меня были тени прозрачные: квартира есть, все будет хорошо, не дрейфь. Потом я обменял то жилье на коммуналку в Москве, и Наташа согласилась жить со мной, и мы поженились.

Есть у меня стихи, над которыми я работал как профессионал. «Я в Ницце. Лето» писалось сложно, я обращался к источникам, переводил слова, хотя образ сразу у меня родился. Я считаю, что его не стыдно показывать людям:

Морская галька под ногами
На пляже в Ницце.
Негде встать,
Кругом изнеженные лица,
Меж обнажёнными телами
Разлита божья благодать.
Но мне на пляже
Очень жарко,
И не спасают взор мой даже
Прекрасных бюстов вернисажи.
От этих попок и колен
Сходил с ума August Rodin,
А сам красавец Jean Renaud
Не раз их целовал (в кино).
А я сижу на "Jean Moreno"
В тенистом парке 
Целый день.
Альбом пристроил на колено,
Достал карандаши, пастель…
Но рисовать безумно лень.
В траве початая  bouteille,
Pardon, бургундского вина,
И я, смакуя, постепенно
Допью её один до дна.
На небе светлая луна,
И ночь нежна,
Как акварель,
А город убран как одна
Великолепная постель
(Ах, где же ты Emmanuelle?
Ты всем нужна одновременно).
Но я не собираюсь спать,
Хотя давно
Уже пора.
Пойду сегодня непременно
Гулять
По Ницце до утра.
И пить вино.

В нем я скомпоновал и смешного Жана Рено, и Огюста Родена с его любовными сценами, и фильм про Эммануэль, который нас заразил в 90-е. И получилась такая декорация. Вещь тонкая, и в то же время, не очень яркая. Она личная, как запись в дневнике.

ЛБ: Ты эти личные стихи кому показываешь?

ВВ: Я нечасто дарю кому-то эту книжечку. Хотя из ста экземпляров осталось уже меньше двадцати. Кто-то странно относится, молчит. Но критиков меня как автора я не нашел. Поэт Андрей Дементьев даже сказал, что читал бы со сцены эти стихи. Я эту книжку подарил ему еще в макете, хотел спросить мнение, сомневался — издавать, не издавать.

Но у меня память плохая, я не артист. Да и не люблю публичность.

С развитием интернета книги и тексты появляются и тут же забываются.

Я книжку издал… потому что она случилась. У меня не было никакого зуда, как у некоторых. Я раньше делал дизайн книжки своему товарищу, и мне было интересно сделать то же самое для себя. Книжка, в моем понимании, должна была получиться нужного формата, приличной с точки зрения верстки. Я это сделал и успокоился.

ЛБ: Так уж и успокоился?

ВВ: Я, конечно, пишу до сих пор, но некоторые критикуют мою социальную позицию: верить в чудо бедности, совести. Сейчас стало стыдно быть наивным. Наивность как образ мысли, чистая вера в добро считается глупостью. А вот я верю, хотя сам я, как все знают, совсем не паинька, жизнь прожил. Но я иногда выступаю в роли носителя чистой морали, и это кому-то не нравится. Моей супруге, например.

Я не святоша, но до сих пор пишу некоторые тексты, потому что меня распирает желание встать на позицию моральности, я претендую на то, что говорю истину. Это, наверное, плохое качество для хорошего серьезного автора, у которого есть много других вещей, где больше юмора и цинизма, чем истины. В этом смысле мне импонируют люди типа Сатановского. У них хоть и моральная позиция, но хрен подумаешь, что он такой слюнтяй и паинька. Он так говорит, что понятно: сам он дядька сложный, но говорит все очень правильно. Вот мне не хватает такого глубокого понимания жизни, чтобы так грамотно выступать.

Как-то я написал стихи в память артиста, посвятил Андрею Панину. Я понимаю, это грешит поэтическими шаблонами, но я писал искренне и от души:

…зачем так дико вы с артистом?
зачем уродовать и бить?
и так безжалостно убить…
он был с душой ранимой, чистой…
он просто как дитя играл,
и жизнь как есть изображал…
не мог он по другому жить –
и ненавидеть и любить, 
и часто, перевоплощаясь,
себя безжалостно губить…
и мы должны его простить,
и только лишь благодарить
за вызывающий талант,
за откровения и чувство...
сказать "прости", навек прощаясь…
в короне русского искусства
погас ярчайший бриллиант…

Мой знакомый пишет стихи, похожие на этот. И я их очень не люблю: длиннющие строки, много смысла в каждой строке. А тут меня пробило написать такое стихотворение,  и я написал.

Сейчас не художники, а режиссеры едут на войну. Сейчас акцент переместился на журналистику военную. Эти люди пишут картины маслом и рискуют своей жизнью с телекамерой в руках. 

Зачем написал? А вот иногда выстреливает из тебя. Если бы я сам прочитал такой стих на смерть поэта, я б сказал автору: «Ты ж не Лермонтов — писать про Пушкина. Ты ж сам не умрешь за идею. Те люди, которые раньше писали такие вещи, реально тому соответствовали». Для меня этот стих — некоторая игра в позицию гражданина. Это же сейчас всеобщая наша слабость нутра: мы зачастую диванные войска. Вот мне иногда хочется в себе найти струну комсомольско-пионерскую, настоящую. И так хочется быть как Мальчиш-Кибальчиш, герой  моего любимейшего фильма в детстве. Не жалко ему было умереть за великую идею коммунизма. Да, сам коммунизм облажался, но люди типа Островского, типа его Павки Корчагина были настоящими героями, чистыми. К сожалению, они ушли. В этом смысле страдает наше диванное войско. Мы все пишем в комфорте.

ЛБ: А хотелось бы туда, на передовую?

ВВ: Мне 60 лет. Я честно отдал армии свой долг, был на подножке автобуса в Афганистан и я имею право высказываться о солдатах и о войне.

Да, я не бегаю с автоматом и кисточкой на передовую. Но я завидую и восхищаюсь такими мастерами, как Верещагин и Дейнека. Дейнека не ходил в бой, он был избалованным художником, но написал потрясающие картины о войне. «Оборона Севастополя», например. Сейчас почему нет таких художников? Сейчас появилось кино, оно взяло на себя роль иллюстратора. Те же картины Верещагина — это план большого кино. Там все настоящее – и герои, и пейзажи, и телеги, и амуниция, и пушки. Он сам ходил в атаки и погиб на корабле во время боевой операции вместе с адмиралом Макаровым.

Сейчас не художники, а режиссеры едут на войну. Сейчас акцент переместился на журналистику военную. Эти люди пишут картины маслом и рискуют своей жизнью с телекамерой в руках. Сегодня нет общественного заказа на батальные картины.

В нашем веке такая моментальная смена декораций и образов, что отобразить события наброском невозможно. Мы забываем события за один день. Почему люди типа Верещагина шли на фронт и писали фронтовые картины? У них была внутренняя и государева миссия. Не было в то время фотокорров, а нужно было запечатлеть эпоху войны. У Верещагина есть великолепный цикл картин «Наполеон I в России», к столетию Отечественной войны 1812 года. Сейчас бы сняли об этом кино, и его бы увидело гораздо больше людей. Журналистика тоже заняла важное место в создании художественного образа. Камеры снимают со всех сторон одновременно, квадрокоптер летает. Картинка как 3D-анимация. Они делают емкую монументальную картинку. Ты видишь сразу готовый образ. Думаю, сейчас картина «Взятие Грозного» не произведет впечатление. И никто этим не будет заниматься себе в удовольствие.  Да и поэма вроде «Братской ГЭС» Евтушенко сейчас уже не появится. По-другому сейчас описываются события.

А полвека назад, когда писал Евтушенко, его произведение вызвало переполох во всем мире. Все были в восторге. «Братскую ГЭС» прочитали и Пикассо, и Дали. Они даже в переводе поняли, что это монументальное полотно. А сейчас такие авторы, как Евтушенко или Рождественский, не появятся. Не потому что их нет, а просто времена меняются. И технологии. С развитием интернета книги и тексты появляются и тут же забываются.

Я книжку издал… потому что она случилась. У меня не было никакого зуда, как у некоторых. 

Я порой даже удивляюсь, как все быстро меняется. Когда-то я со скандалом запретил рекламу мази от трещины в заднице на обложке нашего журнала. Какая-то компания пришла в наш новый журнал с деньгами и с блоком рекламных текстов. Я был возмущен, что в нашем журнале на обложке будет информация о такой мази. А сейчас? Что угодно рекламируют на высочайшем уровне. Известные актеры с большим удовольствием играют эти задницы, и выглядит это не смешно, и ведь геморрой и паразитов действительно нужно лечить…  И поэтому появляются все новые герои, которые все это рекламируют хорошо и с юмором. Молодцы.

ЛБ: Я бы тебя слушала вечность, но чтобы не заканчивать на паразитах и заднице… Вторая книжка будет?

ВВ: Пока я тут копаюсь в своих мыслях, рассуждаю будет-не будет, мой сын увлекся драматургией и начал писать сценарии. Он окончил ВГИК по специальности «продюсер», активно работал в авторами-драматургами в разных проектах, но поскольку иногда проще самому сесть за руль, чем дождаться таксиста, он стал сам писать сценарии. А я стал увлекаться чтением того, что пишет мой сын. У него это уже профессионально получается. И потому я не знаю, буду ли что-то сам сочинять, но, точно совершенно, прозу писать не буду. Еще Пушкин говорил, что проза — это серьезно. А стихи могут быть как вздох, как чихнуть — и, ох, хорошо! Прозой болеть тяжело. И лечиться долго. И если выздоровеешь, то повезет. Но можно и умереть. Проза — это тяжелый труд. А «чихать»  — полезно и приятно.

 

Вернуться в раздел «Интервью» Написать главреду

Что еще почитать?

Юлия Андреева: «Пишешь книгу? Сначала продай ее издателю» Юлия Андреева: «Пишешь книгу? Сначала продай ее издателю»
11 октября 2018 г.
Юлия уверена: грамотность — основа качественной речи. Ее образовательные курсы о русском языке пользуются успехом на рынке, а книга «Русский без нагрузки» за 1,5 года разошлась тиражом 10 тысяч экземпляров.
Инна Кирюшина: «Психология — это профессия второй половины жизни, а в молодости нужно заниматься чем-то другим» Инна Кирюшина: «Психология — это профессия второй половины жизни, а в молодости нужно заниматься чем-то другим»
6 сентября 2018 г.
Востребованный психолог, сексолог, чье экспертное мнение звучит на телевидении, написала пособие для молодоженов «Как пожениться и не развестись через пару месяцев».
Алла Соловарова: «Самиздат — огромная часть книжного рынка Америки. Таким путем авторы могут привлечь крупных издателей!» Алла Соловарова: «Самиздат — огромная часть книжного рынка Америки. Таким путем авторы могут привлечь крупных издателей!»
5 сентября 2018 г.
Алла — одна из первых клиенток издательства «Человек слова». Ее книга была издана в США 6 лет назад, и с тех пор продано уже более 3 тысяч экземпляров.